Почему миллиардеры не вкладываются в бессмертие? 

Мы могли бы уже сегодня замедлить старение на 30–40% с помощью существующих технологий, если бы у нас были ресурсы для масштабирования. Но деньги уходят туда, где легче заработать, а не туда, где важнее. Источник: magnific.com

Представьте на секунду: все миллиардеры мира направляют всего один процент своего совокупного состояния на борьбу со старением. Не на лечение симптомов, не на пожертвования больницам. На реальное решение проблемы — технологии, которые могут замедлить, остановить или даже обратить биологические процессы увядания. Это могло бы стать величайшей трансформацией в здравоохранении со времён открытия антибиотиков. Продлить активную жизнь миллиардам людей. Предотвратить страдания от деменции, рака и дегенеративных заболеваний. Это не фантастика. Это реально достижимо. Но почему-то почти полностью игнорируется.

Парадокс в том, что инвестиции в долголетие должны быть экономически не просто выгодными, а сверхвыгодными. По оценкам аналитиков, каждый вложенный доллар в технологии продления здоровой жизни приносит до 10–15 долларов экономической отдачи — за счёт сокращения затрат на здравоохранение и увеличения продуктивного периода жизни человека. Так почему же капитал не идёт туда, где доходность очевидна?

Старение — это не «естественный процесс», а биологическая поломка

Прежде чем говорить об инвестициях, нужно понять главное: старение — это не норма, а заболевание. Современная биогеронтология рассматривает старение как совокупность клеточных и молекулярных повреждений, которые накапливаются с годами.

Выделяют следующие ключевые «поломки» старения (так называемые «признаки старения» по Лопесу-Отину и Кронеру): укорочение теломер, эпигенетические изменения, потеря протеостаза, митохондриальная дисфункция, клеточное старение, истощение стволовых клеток и другие. Каждая из них — это конкретная мишень для вмешательства.

Исследования на животных показывают: воздействуя на эти механизмы, можно продлить здоровую жизнь на 20–30%. Препараты вроде метформина, рапамицина, сенолитиков уже проходят клинические испытания. Это не научная фантастика — это лабораторная реальность. Но до широкого внедрения нужны деньги. Много денег.

Интересный факт: Самый богатый человек в истории медицины — не фармацевтический магнат, а государство. Бюджет Национальных институтов здравоохранения США (NIH) в 2025 году превысил $47 млрд. Но на исследования старения как такового из них выделяется менее 2%. Для сравнения: на исследования рака — около $7 млрд, на сердечно-сосудистые заболевания — более $3 млрд.

Почему же миллиардеры не спешат вкладываться?

1. Горизонт планирования не совпадает с человеческой жизнью

Большинство инвесторов мыслят кварталами, годами, максимум — пятилетками. А фундаментальные биомедицинские исследования требуют 10–20 лет. Венчурные фонды, управляющие деньгами миллиардеров, редко заглядывают дальше 5–7 лет. Им нужна быстрая ликвидность, а не «спасение человечества к 2045 году».

Бизнес-ангелы и фонды предпочитают вкладываться в стартапы, которые могут выйти на рынок за 3–5 лет. Биотехнологии долголетия — это долгая игра. И пока модель «быстрых денег» доминирует, деньги уходят в IT, крипту и ИИ.

Тут уместно вспомнить афоризм Джона Мейнарда Кейнса: «В долгосрочной перспективе мы все мертвы». Для инвесторов это не шутка, а руководство к действию. Если результат не укладывается в их собственный временной горизонт, он не имеет значения.

2. Фармацевтический бизнес не заинтересован в излечении

Звучит цинично, но это реальность: индустрия здравоохранения зарабатывает на хронических заболеваниях. Вылечить гипертонию, диабет или болезнь Альцгеймера — значит потерять многомиллиардный рынок пожизненных препаратов.

По данным IQVIA, глобальный рынок лекарств от хронических заболеваний в 2025 году превысил $1,2 трлн. Это ежегодный доход. Если появится технология, которая остановит старение — эти деньги исчезнут. Фармгиганты не просто не заинтересованы в прорывах — они объективно теряют от них прибыль.

Финансирование исследований старения остаётся на периферии, потому что оно не вписывается в текущую бизнес-модель Big Pharma. Зато десятки миллиардов ежегодно тратятся на «лечение» симптомов.

3. Старение не признано болезнью — и это тормозит регуляторику

Всемирная организация здравоохранения включила старение в Международную классификацию болезней (МКБ-11) только в 2022 году. Но в национальных регуляторных системах — FDA, EMA, Минздраве — старение до сих пор не рассматривается как заболевание, требующее лечения.

Это означает: вы не можете получить одобрение на препарат «против старения». Только «против» конкретной возрастной болезни. Это удорожает и удлиняет разработку в разы. А значит, инвесторы ещё меньше хотят в это вкладываться.

Вот еще одна цитата из интервью с Обри де Греем, геронтологом: «Мы могли бы уже сегодня замедлить старение на 30–40% с помощью существующих технологий, если бы у нас были ресурсы для масштабирования. Но деньги уходят туда, где легче заработать, а не туда, где важнее».

4. Психологический барьер: «смерть неизбежна»

У среднестатистического миллиардера, как и у любого человека, в голове сидит убеждение: «Старость — это естественно, бороться с ней бесполезно». Это культурный и психологический барьер, который прочнее, чем отсутствие технологий. Если ты не веришь, что можно замедлить старение, ты не будешь в это вкладываться.

Илон Маск неоднократно заявлял, что не хочет жить вечно: «Смерть движет общество вперёд. Должны быть смерть и возрождение, чтобы поддерживать свежие мысли, которые могут порождать инновации». По его мнению, если люди будут жить вечно, общество может стать «очень закостенелым».

Инвесторы — такие же люди со своими страхами и предрассудками. Идея «жить 120 лет здоровым» для многих звучит как фантастика, несмотря на научные данные.

Что происходит на самом деле: единицы против бездействия многих

Несколько миллиардеров всё же инвестируют. Но не в «бессмертие» как магическую пилюлю, а в здоровое долголетие — возможность прожить на 10–20 лет больше в активном и здоровом состоянии:

• Джефф Безос вложил $3 млрд в Altos Labs — крупнейший в истории биотехнологический запуск, посвящённый клеточному омоложению
• Сэм Альтман инвестировал $180 млн собственных средств в Retro Biosciences, стартап по «перепрограммированию» стареющих клеток
• Ларри Пейдж инвестирует в Calico — компанию Alphabet по исследованию старения. С 2013 года — более $2 млрд.
• Питер Тиль через свои венчурные фонды и некоммерческие организации поддержал около дюжины компаний в сфере долголетия, которые в совокупности привлекли более $700 млн.

При этом темпы инвестиций не соответствуют ни масштабу проблемы старения, ни потенциальной прибыли.

Что мешает масштабу?

Суммарно миллиардеры вложили в долголетие менее $10 млрд за последние 10 лет. Для сравнения: глобальный рынок ИИ в 2025 году привлёк более $250 млрд инвестиций только за один год. Разрыв в 25 раз. При том что потенциальная социальная и экономическая отдача от долголетия в разы выше, чем от очередного чат-бота.

Заключение: ждать, пока изменится система, или менять её самим?

Миллиардеры неохотно инвестируют в долголетие, потому что такова сущность капиталистической системы. Прибыль сегодня важнее жизни завтра. Они следуют логике системы, в которой живут: быстрая прибыль, короткий горизонт, устоявшиеся бизнес-модели, регуляторные барьеры и культурные стереотипы.

Технологии всегда появлялись вопреки, а не благодаря. Антибиотики — не из-за фармкомпаний, а из-за войны. Космос — не из-за бизнеса, а из-за конкуренции держав. Долголетие, вероятно, тоже не станет проектом миллиардеров. Оно станет проектом государства, когда оно увидит в этом стратегический интерес. Или проектом общества, когда оно перестанет ждать. Миллиардеры не изменят мир. Но мир может измениться без них.

Юлия Субботина

Почему Китай выигрывает у Кремниевой долины в ИИ

В мае 2025 года в разделе мнений The New York Times была опубликована статья бывшего генерального директора Google Эрика Шмидта и его советницы по Китаю и ИИ Селины Сюй. Заголовок не оставлял сомнений в настрое авторов: «DeepSeek. Temu. TikTok. Китайские технологии начинают вырываться вперёд».

Эрик Шмидт, бывший глава Google, человек, который два десятилетия определял технологическую повестку Запада,  рисует картину, которая должна заставить задуматься каждого. Пока Кремниевая долина одержима одной-единственной целью — создать общий искусственный интеллект (AGI), машину, которая превзойдёт человеческий разум, — Китай сосредоточен на куда более практичной задаче. Он внедряет уже существующий ИИ во все сферы повседневной жизни. И, похоже, выигрывает.

Разница в стратегиях — это не просто вопрос выбора. Это вопрос о том, кто первым построит экономику будущего. И ответ на него может оказаться не таким, как ожидают в Силиконовой долине.

Одержимость сверхразумом

Идея AGI, или сверхразума, давно вдохновляет и ужасает. Для многих в Кремниевой долине это «священный Грааль». Десятки миллиардов долларов вливаются в лихорадочную гонку, где победитель, как считается, получит всё. По некоторым оценкам, строительство одного дата-центра может стоить более ста миллиардов долларов, а отдельным исследователям предлагают бонусы по сто миллионов.

Концепция «машины, которая умнее нас», уходит корнями в работы Алана Тьюринга и И. Дж. Гуда, который ещё в 1965 году предрекал: «Первая сверхразумная машина станет последним изобретением, которое когда-либо понадобится человеку».

Звучит как научная фантастика? Возможно. Но проблема в том, что многие эксперты сомневаются в скором достижении этой цели. Наука пока не нашла чёткого пути к интеллекту, превосходящему человеческий. Опросы показывают: более трёх четвертей учёных считают, что текущие методы неспособны привести к прорыву.

Тем временем разрыв между «евангелистами технологий» и обычными людьми становится всё глубже. Общественность скептически относится к шумихе вокруг ИИ, воспринимая его скорее как повседневную помеху. Противоречивые прогнозы — от полного контроля машин до их полной управляемости — только усиливают недоверие.

Китайская стратегия: ИИ здесь и сейчас

Пока в США некоторые технологические лидеры предрекают мрачные сценарии будущего, в Китае учёные и политики меньше «одержимы» AGI. Их подход — прагматичный и массовый. Премьер-министр Ли Цян подчёркивает «глубокую интеграцию ИИ в реальную экономику».

Инициатива «ИИ+» направлена на внедрение искусственного интеллекта во все секторы для повышения производительности. К 2030 году объём китайского рынка ИИ должен превысить триллион юаней. Уже сейчас китайские компании активно внедряют нейросети повсюду: от популярного приложения WeChat и больниц до электромобилей, бытовой техники и сельского хозяйства.

Приложение Alibaba Quark, например, стало популярным благодаря медицинским диагностическим возможностям. В государственных компаниях ИИ уже внедрён в 16 отраслях и более чем в 800 сценариях.

Но масштаб внедрения впечатляет ещё больше. В Китае с одобрения государства используются отечественные ИИ-модели для оценки вступительных экзаменов в старшие классы, повышения качества прогнозов погоды, консультирования фермеров по севообороту и принятия решений по реагированию полиции на чрезвычайные ситуации. Университет Цинхуа запускает больницу на базе ИИ, где врачам помогают виртуальные коллеги, вооружённые последними данными о заболеваниях. Интеллектуальные роботы управляют «тёмными фабриками» — полностью автоматизированными производствами в автомобильной промышленности — и проверяют текстиль на наличие дефектов прямо на ткацких станках.

Неудивительно, что население Китая более оптимистично настроено по отношению к ИИ: 72% китайцев доверяют технологии против 32% в США. И это доверие подкреплено реальным опытом.

Государство как локомотив

В отличие от США, где ИИ-отрасль в значительной мере предоставлена самой себе, Пекин использует всю мощь государства для поддержки своей стратегии. В январе 2025 года в Китае был сформирован инвестиционный фонд в области ИИ объёмом $8,4 млрд для поддержки стартапов, после чего местные органы власти и государственные банки развернули собственные программы финансирования. Администрации городов опубликовали планы развития ИИ в рамках кампании «AI+». Значительная часть государственных инвестиций идёт на строительство центров обработки данных.

У Пекина, по сути, нет иного выбора, кроме как прокладывать новый путь в развитии ИИ. Ограничения США на поставку высокотехнологичных полупроводников затрудняют китайским компаниям возможность конкурировать с американскими гигантами в масштабировании обучения самых передовых моделей. Но, как ни парадоксально, именно эти ограничения заставляют Китай искать обходные пути — и находить их.

Открытый код как оружие

Ещё одно принципиальное различие: в Китае ведущие модели ИИ в основном открытые (open-source), а в США — закрытые, проприетарные. Это не просто технический нюанс. Открытость ускоряет развитие, позволяет быстрее адаптировать технологии под нужды бизнеса и общества.

Когда DeepSeek в январе 2025 года выпустила свою модель R1, она не просто сравнялась с возможностями США — она сделала это за малую долю стоимости обучения, что вызвало шок в Кремниевой долине. Китайские компании быстро поняли: открытый исходный код — это не альтруизм, а стратегия. Она упрощает и удешевляет для китайских компаний создание бизнеса на основе этой технологии и способствует глобальному распространению китайского ИИ.

И результаты не заставляют себя ждать. По последним данным, разрыв между американскими и китайскими AI-моделями сократился с одного-двух лет до менее чем шести месяцев. Как выразился сам Шмидт, он «не любит» китайский подход к ИИ потому, что он «полностью открыт и неконтролируем». Но, возможно, именно эта «неконтролируемость» и есть его главное преимущество.

Что говорят эксперты?

«Они рассматривают высокоэффективные приложения ИИ не как объект для теоретизирования в будущем, а как возможность воспользоваться ими здесь и сейчас», — отметил Джулиан Гевирц, бывший сотрудник Совета национальной безопасности США, специализировавшийся на технологической конкуренции с Китаем.

Джеффри Дин, профессор Университета Джорджа Вашингтона, добавляет: у США есть важные преимущества перед Китаем в освоении новых технологий, включая разветвлённую систему образования. И если ими воспользоваться, у страны есть хорошие шансы опередить Поднебесную в ИИ-гонке.

Но вопрос в том, воспользуется ли Америка этими преимуществами — или продолжит гонку за призраком AGI, пока Китай строит экономику будущего здесь и сейчас.

Что в итоге?

Шмидт утверждает: многие предполагаемые преимущества AGI — в науке, образовании, здравоохранении — уже могут быть достигнуты с помощью тщательной доработки существующих моделей. Почему на Западе нет персонализированного обучения на всех языках? Почему нет соревнований среди фермеров по использованию ИИ для повышения урожайности?

Акцент на AGI игнорирует историю развития технологий, которая всегда была постепенной. Настоящий переворот происходит, когда доступные и достаточно способные устройства массово распространяются, а не только их самые мощные версии.

Крайне важно, чтобы больше людей за пределами Кремниевой долины ощутили благотворное влияние ИИ на свою жизнь. AGI — это не финишная черта. Это непрерывный, постепенный процесс распространения всё более совершенных поколений ИИ по всему обществу.

Пока американские компании гонятся за неопределённой целью AGI, Китай сосредоточен на развёртывании существующих технологий. И эта разница в подходах уже приносит плоды. Чрезмерная фиксация на сверхразуме рискует отвлечь от повседневного влияния ИИ. Нам нужно преследовать обе цели: и исследование будущего, и эффективное использование настоящего.

Вопрос не в том, кто первым создаст машину, которая будет умнее человека. Вопрос в том, кто первым построит экономику, где ИИ работает на все общество. И похоже, что ответ на этот вопрос уже не так очевиден, как казалось ещё пару лет назад. Американские компании могут продолжать гонку за призраком AGI. Но пока они бегут за горизонт, китайские фермеры, врачи и учителя уже используют ИИ здесь и сейчас.

 Это не две параллельные гонки — это две разные игры с разными правилами и разными ставками. Победитель определится не тем, кто первым создаст сверхразум, а тем, кто первым сделает ИИ доступным для каждого.

Юлия Субботина

Почему африканский фермер счастливее немецкого инженера: парадокс ИИ

В странах, где тяжёлый труд — реальность для миллионов, ИИ воспринимается как шанс сбросить ярмо. Это не столько доверие к технологиям в строгом смысле, сколько оптимистическое ожидание перемен. (Источник: magnific.com)

Представьте: вы индийский студент из небольшого города. Ваша семья веками занималась сельским хозяйством, а вы — первый, кто получил доступ к смартфону и интернету. И вдруг вы слышите, что где-то в Европе люди паникуют: «ИИ отнимет наши рабочие места!». Ваша реакция? Вероятно, лёгкое недоумение. А потом — надежда.

Опросы фиксируют удивительную закономерность: чем беднее страна, тем больше её жители верят в искусственный интеллект. В Индии 36% опрошенных уверены, что ИИ «точно» заберёт их работу в ближайшее десятилетие, ещё 39% говорят «скорее да». В Кении — 20% «точно», 46% «вероятно». В Бразилии — 14% «точно», 43% «вероятно». И при этом именно в этих странах доверие к технологии стабильно высоко.

В Германии — всего 10% верят, что работа уйдёт «точно», в Японии — 5%, в Великобритании — 8%. Однако развитые страны демонстрируют куда больший скепсис и недоверие.

Почему такая инверсия? Ответ прост: разные стартовые позиции.

Надежда vs страх: в чём разница?

Для индийского студента или кенийского фермера ИИ — это не угроза, а шанс перепрыгнуть целые эпохи развития. Один смартфон с приложением на базе нейросети даёт доступ к агротехнологиям, медицинским советам, курсам Стэнфорда. То, что на Западе называется «угрозой автоматизации», на Юге воспринимается как долгожданное избавление от рутины.

Посмотрите на структуру занятости. В Индии около 43% рабочей силы занято в сельском хозяйстве, в Кении — 55%. В Германии — меньше 1%. Для немецкого рабочего ИИ — это риск потерять высокооплачиваемую, защищённую профсоюзами должность в автопроме. Для индийского крестьянина — возможность впервые обойтись без бесконечного ручного труда под палящим солнцем.

Именно поэтому в развивающихся странах люди мечтают, чтобы ИИ забрал их работу. Звучит парадоксально, но только на первый взгляд.

Проблемы Первого мира

Особенно смешно для развивающихся стран выглядят панические стоны в богатых государствах: «ИИ отберёт хлеб у белых воротничков, офисных клерков, копирайтеров, музыкантов, художников и писателей». Это проблемы Первого мира, и только.

Пока западные интеллектуалы пишут манифесты о защите авторских прав от нейросетей, в сельских районах Африки люди впервые получают доступ к медицинской диагностике через приложение. Пока европейские профсоюзы требуют запретить автоматизацию на заводах, индийские фермеры узнают о погодных условиях и ценах на рынке через голосовых ассистентов.

Культурный код: мобильная революция как спасение

Африка и Азия пережили мобильную революцию как благо. Миллионы людей впервые получили доступ к банковским услугам, медицине и образованию через телефон. Это был не страх, а освобождение. Европа и США прошли через скандалы с утечками данных, ростом неравенства и дезинформацией. Отсюда и оптика: в Найроби смартфон — это спасение, в Берлине — источник тревог и повод для новых законов о защите приватности.

Медиа тоже работают по-разному. В западной прессе ИИ преподносится через призму угроз: приватность, слежка, массовые увольнения, потеря человеческого контроля. В Бразилии, Индии и Кении медиа говорят о другом: дистанционная диагностика в деревне, онлайн-школы для бедных, агротехнологии для фермеров.

ИИ как социальный контракт

На самом деле ИИ — это вообще не про код и алгоритмы. Это про социальный контракт. Для развитых стран — вызов устоявшемуся порядку. Для развивающихся — шанс. Люди там сталкиваются с тяжёлой, низкооплачиваемой, рутинной работой. Идея, что «машина возьмёт её на себя», звучит не как угроза, а как надежда на освобождение.

В массовом сознании замещение человека ИИ не равно увольнению. Скорее, это может значить: «появится что-то новое, может быть, для меня или моих детей». В странах, где тяжёлый труд — реальность для миллионов, ИИ воспринимается как шанс сбросить ярмо. Это не столько доверие к технологиям в строгом смысле, сколько оптимистическое ожидание перемен.

Это не наивность дурачков. Это «оптимизм через страх»: да, работу ИИ может отнять, но пусть лучше ИИ будет вкалывать, чем я. Пусть нейросети пашут в поле, а люди учатся, создают и отдыхают.

Зеркало надежд

Именно поэтому богатые общества боятся ИИ как потери статус-кво, а бедные — ждут его как прорыва. Получается, ИИ — это зеркало не столько технологий, сколько надежд. Запад боится будущего, потому что ему есть что терять. Африка и Азия хотят будущего, потому что им почти нечего терять.

И, возможно, правы именно они. Потому что те, кто ничего не боится, обычно выигрывают. А те, кто слишком занят страхом, — упускают момент.

Вопрос не в том, заменит ли ИИ человека. Вопрос в том, кто первым использует его как трамплин. И ответ на этот вопрос, судя по опросам, лежит не в Силиконовой долине.

Юлия Субботина