Шорох плотных пластиковых пакетов на кухне каждое субботнее утро раздавался с такой вызывающей аккуратностью, словно разгружали не секретный военный груз, а обычные покупки. Эдуард выкладывал их методично: две палки колбасы, кусок твердого сыра, упаковка импортного кофе, бананы и шесть баночек вишневого йогурта. Все это он складывал на верхнюю полку холодильника — туда, где была наклеена полоска малярного скотча с синей буквой «Э».

Марфа Васильевна сидела у подоконника с кружкой горячей воды и ломтиком хлеба. Она не смотрела на колбасу и бананы; ее глаза блуждали по лиственницам за рекой.

— Оксана! — крикнул Эдуард в сторону сеней. — Я творог взял двухпроцентный, как ты просила. Срок годности до среды, так что ешь первой. На нижнюю полку не суй, там вечно сырость от бабкиных банок.

Оксана, дочь Марфы Васильевны, поспешно подхватила творог, стараясь не встречаться взглядом с матерью:

— Спасибо, Эдик... Я съем, да. Чай будешь?

— Буду. Только сахар достань, из синей банки.

Такой порядок установил Эдуард через два года после свадьбы: он решил, что теща живет «не по средствам», и ввел раздельный бюджет. На холодильнике и в шкафчиках появились замки и скотч, ценные продукты он прятал от Марфы Васильевны и с ключами от замочка не расставался.

Соседки говорили про него нелестно, но Марфа отвечала спокойно: «Молодым виднее. Я не голодаю. Господь хлеб дает». Она не обличала зятя и не просила дополнительные блага.

Когда Марфа Васильевна стала чаще жаловаться на боли в груди и выглядела слабее, Эдуард уже приглядывался к дому: печь, книжные шкафы, терраса — он видел там источник дохода и планы на гостевой дом для рыбаков.

В конце октября Марфа не вышла на утренний чай. Оксана нашла мать лежащей на кровати — лицо спокойное. Сердце остановилось мягко, без мучений. Хоронили ее всем селом: бывшие ученики, односельчане, приносили хризантемы и венки.

На похоронах Эдуард вел себя уверенно и даже мечтал о скорой перепланировке и вступлении в наследство. На девятый день после поминок он снял замок с кухонного шкафчика и стал готовиться оформлять вторую половину дома на жену.

Но вскоре в дом пришли нотариус и заведующая сельской библиотекой. Нотариус объявила, что у Марфы Васильевны было закрытое завещание, которое следовало огласить незамедлительно.

Нотариус начала чтение распоряжения: «Я, Колесова Марфа Васильевна, находясь в здравом уме и твердой памяти, сим завещанием делаю следующее распоряжение... принадлежащую мне одну вторую долю жилого бревенчатого дома и земельный участок завещаю в собственность муниципального образования для передачи на баланс учреждения культуры "Сельская общедоступная библиотека" с целевым назначением: организация общественной читальни, детского литературного клуба и мемориального уголка народного просвещения».

В горнице повисла тишина. Улыбка Эдуарда сползла, кожа под глазами посерела, он потерял дар речи и рухнул на пол.

Когда нотариус прочла личную приписку Марфы Васильевны, в которой она обратилась к дочери и зятю, объяснив мотивы своего решения, в доме воцарилась ясность: половина дома передавалась библиотеке, а ключи должны были быть переданы заведующей библиотекой.

В приписке Марфа написала, что отдает свою долю людям и книгам, поскольку боялась, что дом будет растерзан жадностью, и что дочь, увы, молчала, когда ей закрывали доступ к добру.

После ухода гостей в огромной горнице наступили сумерки. Эдуард сидел с опущенной головой, сжав кулаки. Его мечты о легких деньгах и перестройке рухнули.

Впервые за много лет Оксана сдержанно и твердо встала против мужа:

— Заткнись, Эдик. Заткнись и никогда больше не смей произносить ее имя своим поганым ртом. Мама не отомстила. Мама нас спасла. Только меня — от слепоты, а тебя... тебя уже ничто не спасет. Завтра собирай свои чемоданы.

Эдуард попытался что-то сказать, но горло одеревенело: язык перестал слушаться. Он понял, что проиграл эту битву окончательно — Марфа Васильевна дала ему последний урок, и изменить оценку в этом журнале уже нельзя было.