Матвей положил связку новых, пахнущих машинным маслом латунных ключей на широкую, пахнущую свежей смолой ступеньку крыльца.

Семь лет. Ровно семь долгих, выматывающих до судорог в пояснице лет ушло у него на эту стройку. Каждый брус сосны зимней рубки он лично отбирал на делянке, сам шлифовал, сам пропитывал восковым составом от гнили и жука. Крыша из темно-зеленой черепицы блестела под чистым осенним небом, а вокруг дома витал тот особенный запах свежеструганного дерева, который бывает только в новом, еще не обжитом жилье.

Татьяна стояла на верхней площадке крыльца, опираясь рукой на резные перила. На ней был бежевый шерстяной кардиган, наброшенный поверх строгой блузки. Матвей посмотрел на жену, вытер рукавом вспотевший лоб и счастливо улыбнулся:

— Ну вот, Танюша. Принимай хоромы. Как ты хотела: окна в пол на реку, кухня просторная, лестница пологая. Заноси вещи. Наш дом.

Татьяна не улыбнулась. Она медленно перевела взгляд с резных наличников на мужа, и в ее красивых карих глазах не отразилось ни радости, ни тепла — только застарелая, бесконечная усталость. Она подняла связку ключей, сжала их в ладони и тихо произнесла:

— Спасибо, Матвей. Хороший дом срубил. Крепкий. А теперь собирай свои сумки из старого флигеля и уходи.

Матвей замер. В воздухе звонко трещали кузнечики, за рекой гудел дизель баржи, из трубы соседской бани тянуло березовым дымком. Но земля под ногами у мужика вдруг ушла в бездну.

— Ты... чего это, Тань? — неловко хмыкнул он. — Перегрелась на солнце? Шутишь так, что ли, на новоселье-то?

— Я никогда в жизни тобой не шутила, Матвей, — ровно сказала жена. — Вещи твои я во флигеле еще с утра в две спортивные сумки уложила. Инструмент твой в сарае. Ключи от мастерской в кармане куртки. Уходи. Не ломай мне оставшуюся жизнь.

Она повернулась и прикрыла за собой массивную дубовую дверь. Щелкнул замок. Матвей остался стоять на крыльце один.

Ему было сорок два года. Мужик он был справный, плечистый, не пил, дурного слова на людях не вешал, на всю округу славился как лучший плотник и краснодеревщик. Женщины в деревне завидовали Таньке: «За Матвеем как за каменной горой». Он женился на ней пятнадцать лет назад по великой любви. Татьяна была тонкая, гордая, читала книги, играла на пианино. Когда она согласилась выйти за простого плотника, Матвей поклялся: «На руках носить буду. Царицей у меня жить станет.»

Сначала жили в старой бревенчатой избе. Однажды Татьяна тихо вздохнула у окна: «Как тесно... Вот бы дом высокий, Матюша, чтоб окна в пол, чтоб реку видать...» Для Матвея этот вздох стал обетом.

Он ушел в вахту валить лес, зарабатывал, оформил участок, привез кругляк. И закрутилось колесо работы: пилорама, фундамент, сруб, стропила. С вахты возвращался худой, заросший, с чёрными от смолы ладонями. Падал на диван, спал пять часов — и в пять утра снова на стройке.

Татьяна первое время просила его повеселиться вместе, съездить в город, погулять. Он отвечал: «Некогда, Танька! Лето короткое! Вот дом дострою — тогда и нагуляемся!» Она терпела.

Потом случился выкидыш. Татьяна потеряла ребёнка на пятом месяце. Когда её привезли из больницы, она двое суток лежала лицом к стене. Матвей испугался и ушёл в работу: рубил лаги с яростью, утешая себя мыслью: «Вот дом доделаю, переедем в простор, отойдет баба. Ей там легче станет.»

Он не заметил, как из их жизни ушли разговоры. Татьяна перестала просить его остаться, перестала встречать у калитки. Если он пытался обнять её, она мягко отстранялась: «Устал ты, Матвей. Иди спать, тебе завтра рано вставать.» Он не чуял неладного, видел только цель: конёк, металлочерепица, стеклопакеты, итальянская плитка — всё самое лучшее.

И вот дом стоял — огромный, пахнущий смолой и новой жизнью. А его выставили за дверь, как чужого поденщика.

Матвей спустился в флигель. На лавке аккуратно стояли две его старые дорожные сумки с одеждой. Сверху лежал паспорт и стопка документов на пилораму. Ни одной женской вещи вокруг уже не было. Внутри у мужика поднялась горячая волна обиды.

Он заколотил кулаком в дубовую дверь:

— Открой! Открой, слышишь?! Ты что, с ума сошла, баба?! Да этот дом на мои деньги построен! Каждый гвоздь здесь моими руками забит! Выходи, поговорим по-человечески!

Дверь не открывалась. Матвей уже занёс ногу, чтобы сорвать замок, но в этот миг замок негромко щелкнул. Дверь распахнулась. На пороге стояла Татьяна. Лицо её было белым, как мел, но в глазах стояла такая ледяная тишина, что занесённая рука Матвея опустилась сама собой.

— Кричи громче, — тихо сказала она. — Пусть вся деревня сбежится. Пусть послушают, какой ты праведник, а я неблагодарная тварь.

— Да почему, Тань?! — взмолился Матвей. — Объясни мне, дураку! Что я не так сделал?! Я же для нас... Ты же сама сказала тогда у окна, что тесно тебе, что дом большой хочешь!

— Сказала, — ответила она и по её щеке покатилась единственная скупая слеза. — Думала, мы вместе мечтать будем. А ты из мечты ярмо сделал. Я семь лет жила одна при живом муже — как вдова. Всё ждала: вот достроит, вот сядем рядом. А ты стал прорабом. Ты со мной разговаривать разучился — ты только сметы перечислял.

Матвей стоял оглушённый. Она сказала прямо: ты семь лет строил дом, а меня хоть раз видел? Ты хоть раз спросил, как у меня душа болит, когда я дочку нашу оплакивала? Мне нужен был человек, муж, который в глаза смотрит, держит за руку, когда страшно. А ты думал, что любовь измеряется кубометрами сосны и квадратными метрами комнат.

— Дом... — хрипло выговорил он. — Дом на тебя оформлен. Земля тоже. Я в райцентр поеду, напишу отказ от раздела. Живи.

Татьяна дрогнула:

— Матвей, я не ради жилья... Забирай его себе, я сама уйду, сниму в райцентре комнату...

— Нет, — отрезал он. — Ты здесь хотела жить. Живи. Окна тут хорошие. Светлые. Реку видно.

Он повернулся и сошёл с крыльца. Взял сумки и пошёл по пыльной улице к заброшенной колхозной пилораме на краю бора — старой столярке, которую выкупил три года назад. Внутри пахло сосновой пылью и забытым железом. Он поставил сумки, нашёл старый чайник, набрал воды, щелкнул рубильником — свет тускло загорелся под пыльным абажуром.

Сел на верстак. Вокруг стояла глухая тишина. Он не запил, не опустился и не стал выяснять отношения через суд. Вставил стекла, сложил печурку, сколотил кровать, стол и лавки. По вечерам зажигал лампу над верстаком, брал липовый брусок и резец.

Он больше не строил огромных домов. Резал маленьких птиц, сказочных коньков, тонкие кружевные солонки и дарил их соседским ребятишкам. По вечерам, выглядывая в темное окно столярки, он видел далеко на угоре темный силуэт высокого двухэтажного дома. В окнах второго этажа почти всегда горел мягкий одинокий свет.

Матвей подолгу смотрел на этот далекий огонек, и на душе у него не было ни злости, ни обиды. Была только тихая, щемящая грусть по тому высокому свету, который он так долго строил и который не сумел уберечь в собственном сердце.