Над древней можайской землёй занимался туманный, пронзительно-холодный рассвет. Иван Савёлов стоял на высоком холме, кутаясь в походный плащ, и смотрел вниз, где в утренней дымке проступали деревянные крыши посада и зелёные купола бревенчатых церквей. Здесь, на этих ухабах и просёлках, прошло его дворянское детство. Тогда он ещё крепко держал в ладони рукоять рейтарской сабли, служил государю на дальних рубежах и не помышлял, что придёт час, когда ему суждено будет взять в руки не сталь, а тяжёлый золочёный крест.

Жизнь круто развернула его устремления, поведя по каменистой монастырской тропе. Из келейной тишины, сквозь мерцание одиноких свечей и шорох старинных пергаментов, он шаг за шагом восходил к вершине духовной власти. Это не было бегством от мира — это было сосредоточенное накопление сил перед великой бурей, которая уже зрела в самом сердце закипающей Москвы.

Когда под сводами белокаменных соборов Кремля Иван — теперь уже одиннадцатый Патриарх Московский Иоаким — принимал священные книги и первосвятительский посох из рук седовласых старцев, он оставался прежним воином. Под тяжёлой, расшитой парчой мантией билось жёсткое сердце можайского дворянина, способного устоять там, где другие забивались под алтари от страха.

История России вершилась на его глазах и его руками. Москва задыхалась в огне стрелецких бунтов, кремлёвские площади окропились кровью, а властолюбивая царевна Софья уже протягивала руки к регентскому престолу, опираясь на бердыши преданных полковников. Но на её пути встал Иоаким.

— Не бывать смуте, — твёрдо произнёс патриарх, когда в приёмной палате раздался гулкий топот сапог и лязг оружия. — Юный царевич под моей защитой. Пусть кто-нибудь посмеет переступить порог собора — встретит не только стражу, но и слово Божие, что тяжелее любого бердыша.

Боярин Матвеев, бледный, с дрожащими пальцами, тихо шепнул: — Владыка, они рвутся к покоям… Говорят, Софья велела схватить Петра и заточить в монастырь.

— Не допущу, — отрезал Иоаким. — Пока я дышу, нога мятежника не ступит туда, где укрыт наследник.

Именно он, проявив стальную, непреклонную волю, уберёг от расправы юного царевича Петра. На глазах у притихших церковных иерархов и хмурых бояр патриарх крестил, благословлял и наставлял будущего реформатора, закладывая первый камень в основание грядущей Российской империи. В этих монументальных исторических сценах, где юный Пётр с зажжённой свечой в руке внимал суровому слову наставника, решалась судьба огромной страны.

Образ этих двух фигур — сурового патриарха и юного, но уже решительного царевича — словно сошёл с воображаемых прижизненных портретов: будто неведомый мастер успел схватить их черты в те самые мгновения, когда судьба государства висела на волоске. Пусть таких полотен история не сохранила, но в этой художественной реконструкции их лица и взгляды воссозданы по всем известным деталям эпохи — по описям, свидетельствам современников, по духу времени, который можно прочесть между строк старых документов.

Конечно, данный рассказ — лишь художественная интерпретация тех далёких, окутанных мифами и пороховым дымом событий XVII века. Но за любыми образами и допущениями всегда остаётся сухой, упрямый исторический факт. Из всех, кого когда-либо взрастили тихие можайские просторы, именно Иван Петрович Савёлов — Патриарх Иоаким — остаётся самым известным, мощным и значимым можайцем для истории России. Человек, который спас Петра Великого для русской истории, навечно вписал своё имя и имя своего родного города в летопись великих сильных держав.