31 октября одни вырезают тыквы и выбирают костюмы ведьм и привидений, другие принципиально не замечают Хеллоуин, а третьи считают, что ему вообще не место в нашей жизни. Почему безобидная, на первый взгляд, осенняя забава вызывает столько споров? И что этот праздник говорит о нас самих?

В конце октября витрины магазинов украшают тыквы и искусственная паутина, в кафе появляются тематические десерты, а социальные сети наполняются фотографиями в необычных костюмах.

Для одних Хеллоуин – просто повод повеселиться. Для других – пример того, как чужие традиции вытесняют собственные. Есть и те, кто не принимает его по религиозным соображениям.

Но дело, кажется, не только в тыквах и страшных масках. Один и тот же праздник для одних означает игру и свободу, а для других – чуждые ценности.

От древних обрядов до массового праздника

Историю Хеллоуина часто связывают с древним кельтским Самайном – праздником завершения сельскохозяйственного года и наступления зимы. С рубежом октября и ноября связывали представления о границе между мирами живых и мёртвых, рассказывали истории о сверхъестественных существах и зажигали огни.

Однако считать современный Хеллоуин прямым продолжением одного древнего обряда было бы упрощением. Его история складывалась из разных народных обычаев и религиозных традиций.

Само название Halloween происходит от английского All Hallows’ Eve – кануна Дня всех святых. В западном христианском календаре 1 ноября посвящено памяти всех святых, а 2 ноября в ряде традиций связано с поминовением усопших.

Привычный нам Хеллоуин во многом сформировался в Северной Америке благодаря традициям ирландских и шотландских переселенцев. Там распространились вырезанные тыквы, костюмированные вечеринки, украшение домов и детские походы за сладостями.

Кино, телевидение и торговля превратили его в массовое культурное явление, известное далеко за пределами стран, где праздник исторически укоренился.

Но давняя история сама по себе не означает, что традиция должна быть близка каждому. И здесь начинается самое интересное.

Что говорит статистика?

В России отношение к Хеллоуину неоднозначно.

Согласно опросу Фонда «Общественное мнение», проведённому в октябре 2025 года среди 1500 совершеннолетних жителей 51 региона России, 38% считали празднование Хеллоуина в нашей стране неправильным, а 30% полагали, что ничего плохого в нём нет. К запрету празднования в некоторых школах положительно относились 45% опрошенных, отрицательно – 18%.

Эти цифры показывают, что общественная дискуссия касается не только самого праздника, но и вопроса о том, какие культурные традиции мы считаем уместными.

При этом мнение о допустимости Хеллоуина не равно личному участию в нём. Человек может не возражать против чужой вечеринки, но сам никогда её не устроит.

В США ситуация иная: Хеллоуин давно стал частью семейной жизни, школьных мероприятий и торговли. По данным Национальной федерации розничной торговли США (NRF), в исследовании 2026 года 74% опрошенных планировали так или иначе отмечать праздник, а ожидаемые расходы оценивались в 13,5 миллиарда долларов.

Сравнивать эти показатели напрямую нельзя: речь идёт о разных странах и культурных условиях. В США Хеллоуин – привычная массовая традиция, в России – скорее повод для обсуждения и споров.

Почему одни принимают Хеллоуин, а другие отвергают?

Причины бывают разными, и сводить их к одному объяснению было бы несправедливо.

Для одних это просто игра. Костюм, тыква, встреча с друзьями, возможность устроить детям необычный вечер. Никакого особого мировоззренческого смысла они в праздник не вкладывают.

Для других важна собственная культура. Они задаются вопросом: почему мы охотно перенимаем зарубежные праздники, но порой хуже знаем собственные традиции? Не превращается ли культурное разнообразие в простое следование моде?

Есть и религиозные возражения. Некоторые верующие воспринимают образы ведьм, демонов и духов как несовместимые со своими убеждениями. Для них это не вопрос вкуса, а вопрос духовных ориентиров. При этом отношение к празднику может различаться даже среди представителей одной религии.

Наконец, есть люди, которые просто проходят мимо. Они не отмечают Хеллоуин, но и не считают необходимым осуждать тех, кому он нравится.

Все эти позиции существуют одновременно. И личный отказ от праздника вовсе не обязательно должен превращаться в требование запретить его всем остальным.

Почему нас привлекает страшное?

Почему дети надевают маски чудовищ, взрослые смотрят фильмы ужасов, а осенью дома украшают изображениями призраков и черепов?

Возможно, дело в том, что игра позволяет безопасно приблизиться к тому, что обычно вызывает тревогу. Страх становится условным: можно надеть маску, посмеяться над ней, а потом снять и вернуться к привычной жизни.

Для кого-то Хеллоуин – возможность проявить фантазию, для кого-то – повод встретиться с друзьями, для кого-то – просто красивая осенняя эстетика.

Конечно, игра со страшным не должна становиться оправданием жестокости, унижения или причинения вреда. Но и необычный костюм сам по себе ничего не говорит о нравственных качествах человека. Важны поступки и отношение к окружающим.

Обязательно ли принимать чужой праздник?

Нет. Можно знать историю Хеллоуина и не отмечать его. Можно вырезать тыкву, не вкладывая в это религиозного смысла. Можно устроить детям осенний маскарад без пугающей символики. А можно оставить 31 октября обычным днём.

Культурный интерес не требует полного согласия, а уважение к чужому выбору не означает отказа от собственных принципов.

Возможно, нам стоит не столько спорить о том, хороший Хеллоуин праздник или плохой, сколько понять, что именно мы принимаем и почему.

Культура – не музей, где ничего нельзя трогать, но и не гардероб, в котором нужно примерить каждую новую вещь.

Мы можем интересоваться чужими традициями, сохраняя собственные. Можем отказываться от того, что нам чуждо, не испытывая неприязни к тем, кто думает иначе. И можем разрешать детям фантазировать, одновременно объясняя им разницу между игрой и реальностью.

В конце концов, необязательно делать Хеллоуин своим праздником, чтобы задуматься о том, что он открывает в нас самих.

А вы как относитесь к Хеллоуину? Празднуете, спокойно проходите мимо или считаете чужой традицией, которую не стоит перенимать? И почему?

Юлия Субботина

Три месяца до реванша

28 окт. 2026 г. · @Nikolas

Если вы читали, как я проиграл в шахматы восьмилетнему племяннику, то знаете, чем всё закончилось: ничьёй во второй партии и обещанием себе больше никогда не садиться за доску с мыслью «да что он мне сделает». Обещание я сдержал. А заодно дал себе ещё одно, куда более опрометчивое: к Новому году обыграть Мишу. Честно, без поддавков, без печенья на столе.

У меня было три месяца. У Миши — шахматный кружок, приложение с задачами и голова, в которой ещё не поселились ипотека и квартальные отчёты. Силы были примерно равны. Так мне казалось.

Месяц первый: теория

Начал я, как подобает взрослому человеку, с литературы. Купил толстую книгу о дебютах, завёл тетрадь и неделю старательно выписывал варианты. На второй неделе выяснилось, что я помню их ровно до третьего хода, а дальше начинается туман. На третьей неделе я понял, что Миша, скорее всего, вообще не знает, что ему положено ходить по книге, и с четвёртого хода всё равно сыграет что-нибудь своё.

Тетрадь я убрал в ящик. Книгу оставил на полке — она красиво смотрится.

Месяц второй: задачи

Тогда я поступил так, как поступил Миша: установил то же самое приложение. Пятнадцать задач в день, утром в метро и вечером перед сном. Первые дни я решал их с позорной скоростью — по пять минут на простейший мат в два хода. Приложение невозмутимо присваивало мне рейтинг, который я не стану здесь называть.

А потом произошло что-то странное. Где-то к концу месяца я начал видеть. Не просчитывать, а именно видеть: вилку, связку, открытую линию для ладьи. Глаз цеплялся за узоры раньше, чем мозг успевал их назвать. Наверное, примерно так Миша и играл в тот вечер — не думая, а замечая.

Я стал лучше. Не сильно, но заметно. Коллеги из бухгалтерии перестали со мной играть.

Месяц третий: психология

Самым трудным оказалось не выучить, а перестроиться. Я понял, что проиграл тогда не из-за конкретной вилки, а из-за того, как сидел за доской: напряжённо, с оглядкой, с мыслью «только бы не опозориться». Поэтому третий месяц я посвятил странному упражнению — играл быстрые партии онлайн и разрешал себе проигрывать. Специально не расстраивался. Записывал не результат, а одну мысль после каждой партии: что я увидел, что пропустил.

Почти все записи были про одно и то же. Я пропускаю ходы противника, потому что слишком занят своими планами. Миша, кстати, этим не страдал: он всегда сначала смотрел, что хочу сделать я. Оказалось, этому можно научиться и в тридцать восемь.

Партия

Реванш состоялся тридцатого декабря, на той же кухне. Миша пришёл с тем же рюкзаком с динозавром и, кажется, за три месяца вырос на полголовы. Печенья на столе не было — я позаботился.

Я играл чёрными. Миша начал бодро, вывел ферзя рано — опять. Но на этот раз я не усмехнулся и не испугался, а спокойно развил фигуры и стал ждать. На восемнадцатом ходу он сделал то, что я сотни раз видел в задачах: оставил коня без защиты, увлёкшись атакой. Я забрал коня. Миша нахмурился, впервые за всё наше знакомство задумался дольше минуты — и предложил ничью.

Я отказался. Ещё через двадцать ходов, медленно и нервно, я довёл партию до победы.

— Мат, — сказал я. Голос почему-то дрогнул.

Миша посмотрел на доску, потом на меня, и улыбнулся так, будто это он выиграл.

— Дядя Серёжа, ты стал нормально играть, — сказал он. — Давай ещё.

Что я понял

Вторую партию я проиграл за двадцать пять ходов. Третью — тоже. Счёт за тот вечер вышел два–один в пользу восьмилетнего, но впервые в жизни поражение не ощущалось как поражение.

Я ведь готовился три месяца не для того, чтобы утереть нос ребёнку. Где-то по дороге цель незаметно сменилась. Мне стало интересно. Я снова, как в детстве, учился чему-то просто так — не для отчёта, не для повышения, а потому что это увлекательно. И снова чувствовал, как с каждым днём получается чуть лучше.

Кажется, именно этому Миша меня и научил, сам того не подозревая. Взрослые слишком часто садятся за доску — любую доску — уже зная, чем всё закончится. А дети садятся, чтобы посмотреть, что будет.

Следующий матч назначен на весну. Миша говорит, что выучил новый дебют. Я говорю, что тоже. Мы оба, скорее всего, врём.

Как я проиграл в шахматы ребенку

28 окт. 2026 г. · @Nikolas

Я всегда считал себя приличным шахматистом. Не гроссмейстер, конечно, но в студенческом общежитии меня побаивались, а на работе в обеденный перерыв я стабильно обыгрывал бухгалтерию. Поэтому, когда племянник Миша — восемь лет, веснушки, рюкзак с динозавром — предложил сыграть партию, я снисходительно улыбнулся и подумал: «Главное — проиграть так, чтобы он не заметил, что я поддаюсь».

Спойлер: поддаваться не пришлось.

Дебют самоуверенности

Мы расставили фигуры на кухонном столе. Миша взял белые и тут же сыграл е4. Я ответил классикой и мысленно уже составлял педагогическую речь: «Видишь, Миша, конь здесь стоит лучше, потому что контролирует центр…»

На пятом ходу Миша сделал что-то странное с ферзём. Я усмехнулся — детская ошибка, ферзя не выводят так рано. На седьмом ходу я понял, что ошибкой это не было. Ферзь стоял именно там, где мешал мне больше всего, и выгнать его оттуда без потерь было невозможно.

— Дядя Серёжа, ты будешь ходить? — вежливо спросил Миша, болтая ногами.

Я думал уже четыре минуты.

Миттельшпиль отчаяния

К двенадцатому ходу я перестал играть в поддавки и начал играть всерьёз. К пятнадцатому — играл так сосредоточенно, как не играл со времён того самого общежития. Я считал варианты, вспоминал всё, что когда-либо читал про пешечную структуру, и даже, кажется, начал шевелить губами.

Миша в это время ел печенье.

Он ходил быстро, почти не задумываясь, и каждый его ход выглядел одновременно наивным и подозрительным. Я подозревал ловушку везде, и именно поэтому пропустил настоящую. Простая вилка конём — король и ладья. Классика из любого учебника для начинающих.

— Шах, — сказал Миша и откусил ещё печенья.

Ладья ушла. Вместе с ней ушла и моя надежда сохранить лицо.

Эндшпиль смирения

Дальше было то, что шахматные комментаторы называют «технической реализацией преимущества». Миша методично менял фигуры, продвигал пешку и в какой-то момент объявил, что она «сейчас станет королевой». Она стала. Через четыре хода мой король оказался зажат в углу.

— Мат, — сказал Миша. Без торжества, без злорадства. Просто констатация факта, как «на улице дождь».

Я смотрел на доску ещё секунд десять, надеясь найти спасительный ход, которого не существовало.

Разбор полётов

Позже выяснилось, что Миша второй год ходит в шахматный кружок, решает задачи в приложении по полчаса каждый вечер и знает названия дебютов, о которых я никогда не слышал. Сестра, конечно, об этом знала. И, конечно, не сказала.

Но дело даже не в кружке. Проиграв, я задумался о том, почему это случилось, и нашёл три причины.

Первая — недооценка. Я сел за доску, уже решив, чем закончится партия. Я играл не против Миши, а против своего представления о восьмилетнем ребёнке. А это очень разные соперники.

Вторая — страх выглядеть глупо. Когда стало ясно, что партия всерьёз, я начал играть не на победу, а на то, чтобы не опозориться. Перестраховывался, искал подвохи там, где их не было, и терял время на пустые сомнения.

Третья — лёгкость. Миша играл свободно. Ему было не страшно проиграть дяде — дядя ведь взрослый, ему и положено выигрывать. Без груза ожиданий голова работает лучше. Это, пожалуй, главное, чему я научился в тот вечер.

Реванш

Я попросил реванш. Миша великодушно согласился. Вторую партию я свёл вничью — и, честно говоря, горжусь ею больше, чем всеми победами над бухгалтерией.

Теперь я тоже решаю задачи в приложении. Иногда по вечерам мы с Мишей играем онлайн. Счёт пока не в мою пользу, но я больше не жду, что он поддастся. И уж точно не собираюсь поддаваться сам — не потому, что не хочу, а потому, что просто не могу себе этого позволить.

А если кто-то из вас собирается снисходительно сыграть с ребёнком «просто чтобы он порадовался» — сначала спросите, не ходит ли он в кружок. И на всякий случай уберите печенье. Оно, кажется, помогает ему думать.